![](https://static.wixstatic.com/media/16bc88db91d04e34969d6d9ff99d4f27.png/v1/fill/w_560,h_560,al_c,lg_1,q_85,enc_auto/16bc88db91d04e34969d6d9ff99d4f27.png)
Это было так давно, что мне кажется, что не было совсем: общежитие Литературного института в Москве, спортивный зал, куда поставили кровати и поселили нас, абитуриентов, споры о литературе до полуночи и дольше. Спор бывали столь ожесточёнными, что доходило до рукоприкладства. Так я сцепился с отчаянным поэтом, кажется, из Липецка, на почве «Бесов». Нас едва растащили.
Жили весело.
Однажды утром ко мне подошёл парень с твёрдым взглядом чуть раскосых глаз и строгим голосом спросил:
— Мне сказали, что ты из Крыма.
— Да, — ответил я.
— Ты знаешь Бахревского, Глушко, Ткаченко?
— Нет.
— А кого ты знаешь?
— Никого.
— Так ты врёшь, ты не из Крыма. Зачем ты врёшь?
Я молча достал паспорт и показал феодосийскую прописку. Я недавно жил в Крыму, меньше года, работал в геологоразведочной экспедиции глубокого бурения, никого из крымских литераторов не знал, и знать не мог, потому что никакого общения с ними не имел. Я писал рассказы, складывал их в папку, потом послал эту папку в Москву, в Литературный институт, мне сообщили, что я прошёл творческий конкурс и приглашаюсь на экзамены.
Мы с парнем скрепили наше знакомство рукопожатием. Оказалось, что он родом из Лениногорска, из Татарии, но давно уже живёт в Ялте, работает в газете «Советский Крым».
— Меня зовут Владимир, — сказал он. — Владимир Куковякин.
Потом мы встречались ещё много раз — в Крыму, в Симферополе, на конференциях молодых авторов, а вечерами, в тесном кругу, где-нибудь в кафе, где Владимир всегда читал свои новые стихотворения. Это были замечательные стихи, мне сразу же запомнились строки:
Я научился рисовать,
Причислен к творческому клану,
Но разучился рисковать
И потому вторичен в главном.
Он каждый раз удивлял сочетанием внешней грубоватости, насмешливости с поразительной тонкостью чувств и открытий в стихах.
О берег разбивается волна...
Природа повторением хранима.
И только ты,
любимая,
одна,
как музыка и жизнь, неповторима.
Поэтому и вольный бег волны,
и монолог магнолии атласной
единственному имени верны,
единственному имени подвластны,
поэтому в приморское жильё
на цыпочках заглядывает лето,
услышав, как дыхание твоё
сливается с дыханием рассвета.
Невольно приходило в голову, что этой грубоватостью он ограждает себя от неосторожного чужого слова, видимо, это очень ранимый человек. Владимир писал о простых и, казалось бы, привычных вещах — о море, о деревьях, о животных; он писал о людях, которым трудно и которым необходима помощь; он писал о любви и о Родине, — но сказать обо всём этом умел так, что остаться равнодушным к его стихам было невозможно.